Калейдоскоп интересных событий в мире и фактов из жизни

«Монах» с Комсомольской площади

"Осторожно, двери закрываются..." - замогильно пробубнил динамик в вагоне метро, и желтые обшарпанные двери чмокнули друг дружку резиновыми губами. Мы с Пашкой плюхнулись на свободные сиденья и продолжили оживленную беседу.

"Уважаемые пассажиры, извините, что обращаюсь к вам, - вдруг заунывно, нараспев донеслось откуда-то из дальнего конца вагона, - мы сами люди не местные, беженцы, живем с детьми на вокзале..."

"Ну началось, спасу нет от погорельцев да беженцев", - криво ухмыльнулся Пашка. "Где уж там, - грустно подумалось мне, - сытый голодного не разумеет". Пашка действительно, по крайней мере внешне, относился к категории сытых: коричневая кожаная "косуха", пестрое кашне, "левиса"...

Между тем тетка в грязных лохмотьях с чумазым мальчишкой на руках уже поравнялась с нами и остановилась прямо перед Пашкой, уверенно протягивая к нему давно не мытую ладонь. "Изы-ди сила сатанинская-я.., - вдруг неожиданным диаконским басом протяжно заревел Пашка, - гореть тебе, нечестивой, за ложь твою в ге-енне огненно-ой!.."

Нищенка шарахнулась к дверям и, благо поезд как раз подкатил к следующей станции, пулей вылетела на перрон. "Ты че, рехнулся?" Я не знал, куда деться со стыда. "Да ты не переживай, старик, - ржал Пашка, - она такая же беженка, как я Понтий Пилат. Коллега моя. Правда, бездарная. а бездарей учить надо!.." Коллега?! И тут я внезапно осознал, что до этой случайной встречи в метро не видел Пашку лет этак шесть...

...Он появился в редакции журнала совсем неожиданно и в неожиданном качестве. Именно про таких, наверное, говорят: "как с неба свалился". Пашка был длинным, неестественно худым недорослем в очках, только-только катапультированным за порог средней школы. Учиться дальше, равно как и шуровать напильником на заводе, ему не хотелось. И стал он называться в нашем журнале гордым именем "курьер".

Родители Пашки подолгу не вылезали из заграниц и, будучи людьми непростыми, легко засунули его в первый попавшийся институт, где учиться их отпрыску не составляло бы труда. Вуз был не то зооветеринарный, не то землеустроительный...

- Я похож на идиота? - спросил Пашка, когда поезд уже подъезжал к нашей станции. - Пять лет долдонить лекции, а потом сидеть до пенсии в пыльной конторе среди мышей и тараканов?

Естественно, студенческую аудиторию Пашка покинул очень быстро. И закрутилось-завертелось! Сами прикиньте: свободная хата, куча друзей-приятелей, опять же ежемесячные посылки из заграницы...

А потом то ли от безысходности, то ли от страха перед равнодушно и бесцельно щелкающими годами, но потянуло вдруг Пашку к Богу. Впрочем, ненадолго, как и все в его бестолковой жизни, до первого "облома".

Решил Павел ни много ни мало - стать послушником в Белозерском монастыре. Отрастил волосы подлиннее, приехал на благословенное Белозерье.

Выслушал его отец-настоятель, пару вопросов по Библии задал, ну, Пашка и поплыл, как топор по речке.

"Павел, - говорит, - желание у тебя чистое, светлое, но ты себя испытать должен. Хочешь - оставайся при монастыре, поработай, подумай о Слове Божьем". Ну, остался. А они там, как выяснилось, пашут от зари до зари...

Короче, не прошло и месяца, как оказался несостоявшийся монах снова в Москве, на площади трех вокзалов. Куда ехать, куда идти? Жрать хочется, а в кармане - пара мятых бумажек. Поошивался на вокзалах - тут-то люди добрые и надоумили.

- Слушай, так что значит "коллега", ну, по поводу той тетки в метро? Ты что... тоже, что ли, по вагонам ходишь?

- Да ну, была нужда глотку драть...

Пашка работает молча.

"Производственная" одежда - длинный, до пят, болотного цвета плащ с огромным нелепым капюшоном. Каждый день с утра Пашка занимает боевую позицию в знаменитом подземном переходе на привокзальной площади, известном в народе как "труба". Садится на пол, поджав ноги по-турецки и прикрыв их полами плаща, нахлобучивает капюшон так, чтоб не было видно лица, и ставит перед собой разодранную картонную коробку. Так и молчит. Весь день. Но...

- Хорошо капает, Паш?

- Это смотря с чем сравнивать. С твоей зарплатой, наверное, да? Ну, скажи, сто штук в день тебя бы устроили? А для меня это кислуха. Сто пятьдесят - двести - нормально, двести пятьдесят - удача.

- И что дают?

- Классика - сотки, двухсотки, обычно мятые, рваные, чуть реже - пятисотки и штуки. Бывают пятитысячники, несколько раз в день. Десять штук - это уже событие. Хотя мне однажды кинули даже десятку "зелени"...

- И что, никто не гоняет?

- Меня никто, я на "приколе" - плачу и бандитам, и ментам. Ментам - червонец в день, бандитам - тридцатник.

Публика на трех вокзалах заезжая, спешащая, сердобольная. Личность, скрытая под грязным болотным колпаком, мало кого интересует. Нищий, ну он и есть нищий. Мало кто догадывается, что здесь театральное искусство на таком уровне - куда там Немировичу-Данченко со Станиславским!..

- У нас есть настоящие профессионалы. Ну, к примеру, Шницель. Или Хром-Нога. у меня тоже кличка есть - Монах. Из-за монастыря. Шницель - большой специалист по всяким язвам, шрамам, гангренам. Он - обычный бомж, просто научился делать на руки и на ноги муляжи-нашлепки. Увидят, шарахаются и подают. А Хром-Нога - вообще баба-классик. Ей едва за тридцать, а увидишь - все семьдесят дашь. Бабушка-одуванчик такая, с палочкой, в платочке. Официальная легенда - мать офицера, погибшего в Афгане. Она и по пол-лимона в день гребет - благодаря портрету какого-то майора, что перед собой ставит.

- Паш, а ты-то пробовал менять свой имидж?

- Было дело. Правда, ничего путного не вышло. До сих пор с ужасом думаю: а если бы они поняли?

- Кто они?

- "Афганцы". Я как-то сдуру Хром-Ноге позавидовал, решил тоже покруче заколачивать. Взял у друга напрокат камуфляж наподобие "афганки", костыль прихватил, у деда из шкатулки медаль "За Отвагу" спер, к лацкану приколол.

- Ну и?..

- Ну и довыпендривался на свою голову. подавали в тот день хорошо, сижу - не нарадуюсь. Вдруг - темно стало, сплошная тень. Осторожно так глазом снизу вверх кошу - стоят вокруг парни, человек шесть. Один вдруг хрипло, но по-дружески спрашивает: "Не стыдно, шурави*?.."

Тут Пашка понял, что перед ним "афганцы". "Афганцы" настоящие, а не липовые. И внутренне похолодел.

"Афганцы" молча подняли его под руки, и он зашкандыбал вместе с ними, неумело припадая на ненужный уже костыль.

В какой-то момент показалось, что вот сейчас, еще пара вопросов про Кабул и Кандагар - и его расколют, сорвут дедову медаль и... Но ничего, обошлось.

Потом его угощали в привокзальной столовке, кормили котлетами и в конце концов отвели домой, сунув в карман кителя оторванный газетный лист с наспех записанными телефонами "афганского" центра.

Так Пашка опять стал "монахом" - в кавычках. И посвятил себя богу. На этот раз своему. Личному.

Александр НИЖЕГОРОДЦЕВ

* Шурави - советский. Так называло солдат Советской Армии местное афганское население.

Свежие записи